испытала ее особенности.
Найдя требуемый закоулок, я повернул за него и оказался в длинном коридоре, в конце которого, расставив ноги циркулем, стоял всё тот же престарелый тип в белом халате, с которым я разговаривал по весне.
Тип пристально посмотрел в мою сторону, и на голове у меня шевельнулись волосы. Я вдруг ощутил себя узником карамзинских времен.
— Что у вас? — спросил меня сморщенный дед. — Опять?
Он не стал уточнять, что значит это слово «опять». Просто взял у меня из рук бумажку и стал молча читать. Потом произнес:
— А это мы, извините, не можем.
Я смотрел на него испепеляющим взглядом. В очередной раз чиновник в белом халате стоял у меня поперек дороги. Казалось, дай мне волю, ради Мишки Козюлина я порвал бы его ровно вдоль. На одну ногу наступил, за другую дернул — и располовинил бы, потому что терпеть его чванство было выше моих сил.
— Не можем мы просто взять и отдать вам историю, потому что бывали случаи, что терялись. Во-вторых, мы нарушаем права больного.
— Но, может быть, дадите мне почитать в вашем присутствии? Кроме того, — собирался я с мыслями, — может быть, у вас работает человек, который впервые поставил ему диагноз?
— Работает, — ответил доктор, поднимая на меня воспаленные старческие глаза.
— И я могу с ним поговорить?
— Да без проблем.
— Кто он?
— Я! — ответил доктор, раздувая ноздри…
Я торопился теперь из больницы Карамзина на другой конец города. Разговор с доктором мне ничего не дал, да он и дать ничего не мог, потому что сказать больше того, что написано в «истории», он не мог. А раскрутить эскулапа на откровенность оказалось делом безнадежным: вместе с молодостью в нем умерло чувство гибкости. Окажись я в его руках, он поступил бы так же, как обошелся с пациентом по имени Коньков.
Я торопился в университетскую библиотеку, потому что в истории болезни упоминалось о том, что Гоша человек читающий, что больше всего ему нравятся книги по судебной психиатрии. Как можно было полюбить этот предмет, оставалось загадкой.
Выскочив на остановке напротив юридического факультета, я поднялся знакомыми ступенями на пятый этаж и остановился перед библиотекой, переводя дыхание.
Толпа первокурсников напрочь блокировала вход в помещение, так что пришлось работать плечами.
— Мне надо! — выдохнул я под конец, тыча в рыло одному конопатому нераскрытое удостоверение. — По службе — слышишь ты?!
Студент отодвинулся в сторону, и я потянул на себя массивную дверь библиотеки. Только бы старушка оказалась на месте.
Пространство внутри оказалось свободным. Лишь у стола стоял высокий парень в очках и тупо смотрел в бумажку.
— Больше, к сожалению, ничем помочь не могу, — говорила библиотекарь. — Обращайтесь в магазины, покупайте недостающее…
Студент развернулся и зашагал в сторону двери, запинаясь на ровном полу.
— Слушаю вас, — сказала библиотекарь, отрывая свой взгляд от бумаг. — Какая у вас группа?
— Я не за этим, Марья Ивановна, — сказал я, протягивая красную корочку. — Мне поговорить бы…
— О чем? — спросила библиотекарь, заранее напрягаясь.
— Дело в том, что я веду расследование, а один субъект, которым я заинтересовался, когда-то учился у нас. Я тоже учился — может, помните?
— Как же, конечно… и что он из себя представляет? Студент, говорите? Как его фамилия? Коньков?! Боже мой!.. — Марью Ивановну заметно трясло. — Так и знала, что этим не кончится.
Библиотекарю шел восьмой десяток, эта дама знала толк в студентах, хотя и не преподавала им ничего — разве что посоветует прочитать иной раз какую-нибудь монографию.
Дверь позади меня временами открывалась, внутрь заглядывали нетерпеливые личности. «Вам бы мои проблемы!» — хотелось мне крикнуть, но я сдерживал себя.
— Мне он тем и запомнился, что хотел слишком многого, — бормотала Марья Ивановна. — Учился на первом курсе, а хотел заглянуть вперед. А для чего, спрашивается, если у нас каждая книжка наперечет — выдай ему, а потом бегай, чтобы вернул для другого студента. Так нет! «Дай, — говорит, — судебную психиатрию! Иначе, говорит, скончаюсь на месте…»
Я молча слушал. Любое моё слово могло прервать этот поток сознания.
— А ведь только что поступил! Каких-то, говорю, две недели прошло или чуть побольше. Одним словом, установочная сессия, кажись, что ли, была у них, а этому вынь да положи, да не одну там какую-нибудь книжонку, а все враз, что имелись у нас на тот момент — разных авторов я имею ввиду. И монографии ему подавай. «Я, говорит, знать заранее хочу, чему меня здесь обучать собираются…» Естественно, я и не выдержала подобной буйности…
Женщина плеснула себе из чайника воды, сделала глоток, часто моргая, и продолжила:
— Таким образом, ничего удивительного, что я этого типа запомнила. А почему «типа», потому что пришлось потом бегать за ним, однако всё оказалось пустым делом: пропал наш забияка. А позже и вовсе из студентов вышел, исключили ввиду неуспеваемости года через два. Но слух-то, конечно, ходил, что с головой у него не всё, как говорится, в норме…
Она снова сделала глоток.
— С детства болезнь оказалась у него… вяло текущая. А тут же учеба, нагрузка, да ещё этот предмет себе придумал изучить. Я к ним, бывало, приду в группу, спрашиваю, где, мол, артист этот — должник мой, а там лишь руками разводят. Тем и кончилось, что висит этот долг до сих пор на нём. Я прямо сказала: платить не буду — у меня же не армия спасения… Но одно знаю точно теперь, если бы не забрался тогда он вперёд, может, всё обошлось бы. Я же эту судебную психиатрия тоже читала: вникни на миг — и ты уже шизофреник. Там же эти, как их, симптомы описаны, и чуть не каждый у себя обнаружить можно, если принять близко к сердцу. Так что, если из этого исходить, что с детства у него что-то было, или он, может, слишком близко воспринял что-то или спровоцировал в себе — оттого и пошло у него. Таково мое личное мнение по этому вопросу…
Студенты тем временем совсем обнаглели. Трое из них вошли внутрь помещения и теперь сопели у меня за спиной. Однако Марья Ивановна не обращала на них никакого внимания.
— Его же потом из-за этого и в армию не взяли, — продолжала она. — У нас же как было одно время — повестка пришла и отправляйся, а ему, видать, не охота. Им тогда, помню, многим прислали, и почти все ушли служить, кроме двоих — Конькова да еще одного.
— Фамилию, конечно, не помните, — произнес я.
— Вот как раз помню, потому что такую фамилию
